Клуб "Квадрат":
джаз-шмаз и нормальные люди

Натан Лейтес - энтузиаст джаза, организатор концертов, основатель клуба "Квадрат".



--------------------------------------------------------------------------------

"Пчела": Когда вы впервые услышали джаз?

Натан Лейтес: В первый раз я столкнулся с чем-то напоминавшим джаз в клубе "Маяк"
на Красной, там еще при Сталине играли, всякие танцы-шманцы. Самый модный и известный
был оркестр Атласа. Этот Атлас еще вроде жив. Вообще после войны, в 50-е годы
- в начале и середине 60-х годов, люди много танцевали. В общем, все это было
питательной средой для так называемых "ансамблей". "Левых ансамблей".
В первый раз я что-то такое услышал году в 52-м.

С джазом я познакомился в конце 50-х годов. Я считал, что это хорошая музыка,
мне она нравится, хотя ее с начала 50-х жутко поносили, особенно после книги
Городинского "Музыка духовной нищеты", которая вышла в 51-м году.
А начал заниматься джазом, когда пошел в ЛЭТИ. Там нам не удалось сделать клуб,
это называлось "Секция джаза в клубе любителей музыки".

"Пчела": Вас привлекала сама музыка или какой-то ореол вокруг нее?

Н.Л.: Музыка привлекала. Я был достаточно красный человек, розовый.
По крайней мере, я верил в социализм.

Сейчас очень многие говорят, что они жутко давно прозрели. Нет, этого не
могло быть, я тебе объясню. Страна была как в каком-то сосуде, колпаке,
за границу выезжали дипломаты, больше никто. В школе мы учили, что паровоз
изобрел Черепанов, все сделали русские (или советские), живем мы лучше всех,
мы самые счастливые, потому что у нас нет безработицы. Первые признаки какого-то
ослабления, хрущевской оттепели - это 56-й год. В первую очередь - XX съезд,
фестиваль молодежи 57-го года, когда они были вынуждены (приедут люди) показать,
что кроме комсомола есть что-то еще.

В ДК Ленсовета появился первый "клуб друзей", куда брали людей, имевших право
переписываться. Их проверяли сто раз. Из них возникли клубы любителей поэзии,
джаза, музыки. К фестивалю молодежи стала появляться какая-то информация.
В 54-м году по "Голосу Америки" начал вести свои передачи "Час джаза" Коновер.
В 59-м году в составе симфонической группы приехали два американца, что-то написали.
Американцы что-то начали узнавать про русский джаз. Впервые появились клетчатые
пиджаки, ботинки на толстой подошве за 103 рубля.

В 58-м году, после того, как люди впервые услышали джаз живьем
(приемники были не у всех: в войну все приемники были отобраны),
в Ленинграде появился самый первый джаз-клуб. Он назывался "Д-58"
("д" - "джаз") и существовал в ДК Кирова. Организовался в ДК Горького,
но они пробыли там недели три, что ли, или месяц. Собирались чуть ли не в
курительной комнате, около туалета. А потом перешли в ДК Кирова и существовали
там с осени 58-го года до отчетного концерта 22 мая 59-го. После этого начались
у них всякие сложности, и осенью 59-го года их прикрыли. Потом не было никакого
клуба нигде. Потом возник клуб в Университете - в 61-м году. В 62-м году он провел
в Университете ночную встречу с оркестром Бенни Гудмана. В 62-м году начал
существовать клуб в ЛЭТИ. А осенью 62-го года Хрущев пошел на выставку.
И после выставки началось: наш клуб в ЛЭТИ закрыли, весной 63-го года закрыли
университетский клуб (он просуществовал на полгода больше, чем наш).
После 63-го года мы болтались по всяким кафе, поддерживали связь.
В 63-м или в 64-м году вместе с Университетом провели
(подкупили директора клуба фабрики "Канат") тайный фестиваль.

"Пчела": Как возник клуб "Квадрат"?

Н.Л.: К нам ходили какие-то люди, видимо, по просьбе органов, не поймешь.
Один человек передал, что, мол, можете зайти поговорить насчет джазовой секции…
Так вот "Квадрат" организовали "лэтишники" в декабре 64-го года в ДК Ленсовета.
Там был "Клуб молодежи", точнее секция "Клуба молодежи", при которой мы и существовали.

А пригласили нас туда потому, что тогда провели исследование преступности
среди молодежи и обнаружили, что 70% преступлений совершаются на квартирах
(квартиры появились после начала хрущевского строительства в 57-м году).
Комсомолу и профсоюзам было дано задание - вытащить молодежь из квартир.
За нами стали присматривать. Мы-то этого не знали ничего, это мы потом узнали.
А тогда вдруг, ни с того ни с сего, нас пригласили: "Ребята, не хотите ли тут
сделать джазовую секцию?" Мы сделали. Потом с комсомолом провели пару фестивалей
и они стали к нам хорошо относиться. А потом им запретили с нами иметь дело.

Какое-то время клуб был при горкоме комсомола. Потом, когда в Чехословакии
начались события… Даже раньше… В Чехословакии они начались в 68-м, а уже в
67-м по своим каналам они стали получать информацию, что там клубы добились
большего влияния на молодежь, чем комсомол, и им было дано задание: погнать
все эти клубы к такой-то матери. И тогда они нам стали говорить: "Что вам надо?"
Мы говорим: "Надо помещение". В ДК Ленсовета у нас была маленькая комнатка,
кладовка, и общее помещение с другими клубами. "Идите в ДК Кирова, там много
помещений". Мы пришли в ДК Кирова, нам дали - метров сто, наверное, или даже больше,
и сказали: "Комсомол больше не трогайте. Вот вы к нам пришли, теперь мы вам начальники,
работайте только с нами". А потом, через три недели, отняли эту комнату, сказали,
что она в аварийном состоянии. Мы оказались без помещения. Но потом, в конце концов,
мы добились и помещения. В клубе состояло 100-120 человек, но настоящих активистов
было человек 40. Выпускали журнал, вели концерты, лекции.

Ну, а, в общем, я думаю, почему, например, нас позвали? Потому что ЛЭТИ
- это был институт, в котором был сильный первый отдел. Я думаю сейчас,
задним числом, что именно потому на нас пал выбор, что мы были все проверенны в ЛЭТИ.
Ну и потом они ожидали, что джаз-шмаз, бляди… И очень поразились: торчат в комсомоле
по пять дней в неделю, пробивают что-то…

В 66-м году мы организовали фестиваль - самый большой в стране:
шесть концертов в больших залах. Потом, задним числом, его назвали
"Вторым фестивалем джазовой музыки", а официально он назывался
"Конкурс самодеятельных джазовых коллективов". Был концерт на Зимнем стадионе,
5 тысяч человек, а до этого было еще шесть концертов. На них было не попасть.
У меня до сих пор хранятся заявки от разных организаций. Приходили-требовали: "Дай билеты!"

В 67-м начали готовить фестиваль, у меня даже афиша есть этого фестиваля, потом вдруг
- раз! Но из-за чешских событий…

"Пчела": Можно описать типичного человека, который слушал джаз? Чем он занимался?

Н.Л.: В основном инжерно-техническая интеллигенция, самая разная.
Ну, ты разговаривал с музыкантами, это была своя среда. Нас роднила только музыка.
Если ты меня спрашиваешь, то так как у моей мамаши был тяжелый характер,
то я чтобы не слушать ее упреки, сразу стал жить на стипендию, то есть я за свою жизнь
купил один костюм, настоящий, сам, в настоящем магазине. И когда мамаша умерла,
у меня появилось наследство - я купил двое ботинок. Новых, в магазине.
Все остальное я всю жизнь покупал в комках. То есть я жил предельно скромно.
Последняя моя покупка: я за сорок тысяч купил пиджак и брюки. Хуже, конечно, с ботинками.
Но я старался не отказывать себе в еде, выпивке - в 70-е годы пили здорово.
А все остальное было очень скромно, старик. Ты не к тому человеку пришел.

Я и сейчас в рестораны с неудовольствием хожу, потому что стоит халдей, который тут,
и ты не знаешь, сколько ему надо на чай дать. И ждать 20-30 минут, пока он принесет,
понимаешь. Я не люблю ходить в рестораны, мне ближе пойти в чистенькую мордобойку,
просто - раз-раз, поесть, заплатить. Меня это абсолютно не интересует, понимаешь.

"Пчела": Были джазовые художники, джазовые писатели?

Лейтес: Были, конечно. Джазовые художники, писатели. Писателей-то особых не было.
Мы переводили много литературы, у нас секция была переводчиков целая. У меня приятель,
под Воронежем живет, перевел штук 40 книг о джазе. Сорок! Понимаешь.
Есть такой Фредерик Старр который написал книжку "Red and Hot", он его называет
самым великим самиздатчиком джазовым в мире. Висят картины -- это моего московского
приятеля Вовы Садковкина -- штук сто нарисовал всяких. Значки Серега Богданов делал,
клубный человек.

"Пчела:" Вы замечали внимание органов?

Н.Л.: В 65-м году нас попробовали завербовать с Виталькой, ну, вызвали.
Мы послали на хуй: "Да что вы?.." "Вы не можете там?.." Мы говорим: "Да вы что?
Мы работаем утром, потом вечером мы тут -- мы еще будем..." Но все это вежливо говорилось.

В 76-м году был случай: приехал оркестр Северотехасского университета, и через одного
парня в клубе мы вышли на человека, который работал в американском консульстве.
Причем тогда была такая манера: американцы держали при себе русского, а в Америке
держали американца наши.

Вроде договорились сделать пароход вместе с этим оркестром. Мы пошли купили пароход
для того, чтобы не было ажиотажа, пароход не разнесли. Скрывали все до последнего момента.
Собирались только начать раздачу билетов, как вдруг началась такая пурга...

Директор Дворца: "Натан, что такое, давай приезжай". Приезжаю -- там кагэбэшник:
"Где билеты?" Я говорю: "Какие билеты? У меня нет билетов". Началась езда по городу,
стали пугать: "денег уже не получите": покупали через турагентство. Потом в конце концов
привезли в это турагентство -- ну там вместо турагентов сидели другие агенты под видом этих.
Эти сидят и еще несколько человек, вопросы задают. Пугали жутко. А чего меня пугать:
я в это время работал в химчистке. Дело в том, что я в 70-м году уволился из "ящика"
и в 70-м году начали отъезжать уже. Мало того, что у меня военная специальность
-- я Натан Шаломович. Я полтора года не мог устроиться на работу. "Да, приходите, нужно...
А-a! нет, не нужно, вчера взяли". В это время я работал в химчистке, когда эта история была.

Они, значит, пугать, я: "А чего меня пугать -- я в химчистке работаю".
"Ну, а деньги-то все ваши пропали. Пароход все равно не пойдет, поломается".
Ну, я говорю: "Поломается пароход -- эти узнают, что у вас пароходы ломаются,
когда нужно ехать с иностранцами". В конце концов, мы им отдали билеты, нам отдали деньги.
Боевичок такой был. Нас туда-сюда возили, пересаживали с машины на машины.

А так особенно они не лезли. Но, конечно, нам нельзя ж было встречаться с иностранцами...
Я помню, приехал оркестр Теда Джонса-Мела Луиса, договорились с ними встретиться.
Но мы, чтобы не светиться -- у "Юбилейного" есть такая будка, где цветы продавали, в садике.

Так как они подслушали разговор, они взяли их привезли на репетицию.
Ну, мы тут же все появились, выросли как из-под земли, у служебного входа в "Юбилейный".
Тут американцы. Нас не пускают туда. Сразу стали разговаривать с ними
-- некоторые музыканты приезжали еще с оркестром Бенни Гудмана в 62-м году. Разговоры,
туда-сюда... Мы пытаемся пройти -- нас не пускают. Узнал об этом руководитель оркестра,
Тед Джонс (там было два - один был белый, один был черный): Мел Луис белый, Тед Джонс черный.
"Барбарен!" (значит "варвары"),

пошел звонить консулу. Но эти опередили, приехали чекисты. Вылез такой чин большой, говорит:
"Разойдитесь сейчас же, вам хуже будет". Делаем вид, что нас не касается, все эти разговоры.
"Вам что сказали?!" В это время выходит Тед Джонс. Был такой Слава Янсон, трубач, у него была
карманная труба с собой, pocket trumpet. Это стал опять наседать полковник -- стал играть
"Союз нерушимый республик свободных". Схватили Славу. Когда Славу схватили, то все разбежались.
Вечер перед концертом. Там была пара молодых, причем негры они относились с большей агрессией
к нашим порядкам. Тенорист один разбегался вот так, доходит примерно до уровня мента, раз!
-- кучу значков бросает в толпу. Кино было еще то.

В 74-м году пробрались на аэродром прямо, проехали, когда был Дюк Эллингтон.
Была ленконцертовская машина специальная, там оказался Котлярский (Котлярский
-- это бывший артист оркестра Утесова), ему доверил "Ленконцерт" встречу.
Он приехал на встречу, а мы толкались около. И когда подошел автобус, он сумел уговорить шофера,
чтобы нас посадили в автобус. Мы проехали прямо к самолету. Вернее, так получилось,
что автобус пришел довольно поздно -- они уже вылезали из самолета. Вдруг видят
-- толпа бежит с инструментами, туда к нему. Прибежали, стали играть, у него так рожа
разъехалась от счастья. Ну, в общем, очень трогательно. Потом Канунникова таскали
в "Ленконцерт" и говорили: "Ну, старик, все, смотри... Кто тебе разрешил, да туда-сюда...".
Он говорил: "Это живая легенда". Ну, в общем, неприятности были.

После джема с этим Эллингтоном клуб "Камертон" разогнали. Наш оставили, потому что Бог помог.
Дело в том, что мы устраивали вместе с этим "Камертоном" вот этот джем с Эллингтоном.
Мы должны были привезти наших музыкантов и американцев. А они должны были достать помещение
-- это вот кафе "Белые ночи". Оно принадлежало этому району -- они сами сидели, резиденция
была главная в "Пятилетке". Мы договаривались, что будет 30 человек от них за то, что они
помещение добыли. Оказалось там больше. Так как это все жутко тихарилось, люди должны были
зайти ко мне. Взять билет, идти туда. Они толком не знали даже, зачем они идут, что, даже
и не говорил что. Ну, и причем все было расписано, то есть операция: нужно было, чтобы они
пришли, в семь часов там появились. Ну, когда все ко мне зашли, пошли туда, я прихожу последний
туда. Стоит -- был у нас знаменитый трубач тогда -- Костя Усов, его не пускают, Вихарева не
пускают, еще кого-то. Я говорю: "А почему не пускают-то?" "А вот там полно народу -- нельзя:
иностранцы придут, а тут человек на человеке". Ну, я туда зашел и говорю: "Если вы не пустите
сейчас Носова, Вихарева -- музыкантов, то мне тут делать нечего". И я ушел. А когда началось
разбирательство после этого джема -- а там они то ли провокацию сделали, то ли на самом деле,
я не знаю, старик: там у сына Эллингтона украли трубу. Может, они сами и украли. Хер его знает:
может быть, украли, я не знаю. Они говорят: "Как вообще, кто музыкантов позвал?" "А Натан такой".
"А что Натан, как?" А разбирались с этими, они же помещение нашли. "Так он там не был".
"А как не был? Позвал ведь, а не был". "Ну, вот так, ему что-то не понравилось, он ушел".
Меня даже не вызвали, старик. И наш клуб остался.

"Пчела": При клубе выходил машинописный журнал...

Н.Л.: Журнал "Квадрат" выходил с 65-го года. Первый журнал был сделан к фестивалю, который
мы проводили. Очень тоненький... Второй уже был солидный, он был выпущен после второго
фестиваля, 66-го года. Потом еще официально вышел третий номер. А в "Кирова" нам запретили
издавать журнал -- мы его стали издавать неофициально. Вот когда меня в третий раз поймали
с журналом... Первый раз директор еще сказал: "Ладно там", предупредил: "Нельзя, все".
Второй раз -- я говорю: "Ну, это случайно все, то-се". С третьего раза он сказал:
"Все, Натан, разговор окончен". Это был уже примерно 14-й номер -- с 14-го номера
начиная он стал выходить уже не у нас: мы отдали его в Новосибирск -- там еще сколько-то
номеров вышло. А здесь... Это было дело тогда подсудное, потому что вся вот эта множительная
аппаратура, она была... ты помнишь. А ловили на "Эре". Ну и в общем, может быть, плохо бы
кончилось все это, но директор был бывший кагебешник, как потом выяснилось.
Анатолий Николаевич Козлов. Он был крупный разведчик когда-то -- так, по крайней мере,
говорили во Дворце. И вот этот директор куда-то звонил и оставляли в покое его. У него
были связи большие в этих органах наших. Он моментально все умел погасить. Он помер потом.

Когда нас туда перевели, у него был заместитель, который вызвал и говорит: "Что это такое,
какой-то журнал у вас там, что это за журнал?" Я говорю: "Наш журнал, да, вот мы его
выпускаем, его комсомол нам литует. А теперь вы будете литовать". Он говорит:
"А я в этом ничего не понимаю". Я говорю: "А нам какое дело? Вот у нас устав,
подписанный в этом обкоме комсомола, в нем написано: выпуск журнала". Он говорит:
"Ну вот что -- давай переделывать устав. Приди ко мне на следующей неделе, будем
переделывать устав". И я сразу перестал к нему ходить, избегать стал его. А потом уже,
когда поймали, я сначала, первый раз директору говорю... Он: "Что это такое, журнал ваш?
" Я говорю: "Как что? У нас все в порядке -- вот у нас написано: выпуск бюллетеня, вот мы
и выпускаем". Он говорит: "Ну, не будете теперь выпускать, все". Ну и вот так вот,
до третьего раза. После третьего раза он сказал: "Слушай, я ведь не шучу, не будет
теперь клуба, все. Увижу еще раз этот журнал где-нибудь, только услышу разговоры...
" Еще счастье, что ловили все время на Васильевском, у него там были связи, он сидел
там директором Дворца и КБГ все знал. И поэтому до трех раз это и дошло. А потом я уже понял:
"Все, конец, журнала не будет, нельзя". Ну, тогда отдали в Новосибирск.



Сергей Чернов



Пчела #11 (октябрь-ноябрь 1997)


Сайт создан в системе uCoz